1. Замысел: четыре взгляда на одну руину
Фолкнер говорил, что роман задумывался как история, рассказанная четыре раза, каждый раз заново, и каждый раз с ошибками — потому что правда об этой семье не может быть рассказана одним голосом. История распада семьи Компсонов — это история распада Юга, старой аристократии, морали, времени и, наконец, самой речи.
2. Гениальность изложения: синтаксис как диагноз
Каждая из четырех частей написана своим уникальным языком, и этот язык — прямой слепок сознания героя.
Часть 1: Бенджи (7 апреля 1928 года) — язык как чистое ощущение
Здесь Фолкнер совершает, пожалуй, самый смелый эксперимент в литературе XX века: он дает голос тому, у кого нет разума.
-
Синтаксис детства: Мозг Бенджи (33-летнего мужчины с интеллектом трехлетнего ребенка) не знает времени. Для него нет «до» и «после». Есть только «сейчас» — запах деревьев (который означает, что пришла сестра Кэдди), холод, боль, тепло.
-
Прыжки во времени: Фолкнер переключает эпохи без всякого предупреждения, часто внутри одного абзаца. Единственный маркер — это смена курсива или, если быть точным, ассоциация. Запах, звук (гольфисты кричат «кэдди!») мгновенно переносят Бенджи в другое десятилетие.
-
Эффект для читателя: Вы оказываетесь в положении человека, который пытается собрать пазл, не видя картинки. Вы чувствуете то же, что чувствует Бенджи: мир обрушивается на него хаотичными обрывками, и он не может их связать, только страдать от них. Это гениальный ход — заставить нас физически пережить его ментальное состояние.
Часть 2: Квентин (2 июня 1910 года) — язык как спираль самоубийства
Это самая сложная и самая виртуозная часть романа. День самоубийства Квентина.
-
Бесконечные предложения: Вы точно подметили «закрученность, как спираль». Квентин — неврастеник, гарвардский студент, одержимый понятиями чести, чистоты и инцестуальной любви к сестре. Его мысли — это попытка закрутить время обратно, остановить его, чтобы Кэдди осталась чистой и не вышла замуж.
-
Навязчивый повтор: Он ломает часы (стекая по калечному циферблату, как по спирали). Его монолог постоянно возвращается к одному и тому же — разговору с отцом, сцене у ручья с сестрой.
-
Синтаксис как удушье: Предложения Фолкнера здесь настолько длинные и запутанные, что у читателя перехватывает дыхание. Вы тонете в них, как Квентин тонет в своей загроможденной памяти. Это текст человека, который задыхается от прошлого.
-
Курсив как разрывы реальности: Курсив здесь отмечает моменты, когда Квентин проваливается в прошлое. Но границы стираются — вы уже не уверены, где он сейчас, в 1910 или в 1898. Время сходит с ума вместе с героем.
Часть 3: Джейсон (6 апреля 1928 года) — язык как злоба и плоскость
После бесконечных спиралей Квентина Джейсон звучит как пощечина. Это единственный герой, который живет настоящим и думает о деньгах.
-
Линейный, злой, прагматичный синтаксис: Здесь почти нет прыжков во времени. Предложения короткие, циничные, полные ненависти. Джейсон рассказывает историю по порядку, потому что его мир прост: я хочу деньги, все мне мешают.
-
Гениальный контраст: Фолкнер показывает, что уродство души тоже рождает свой стиль. Если Квентин сложен от боли, то Джейсон примитивен от злобы. Его язык — это язык газетной заметки, доноса, счета.
Часть 4: Дилси (8 апреля 1928 года) — язык как якорь
Дилси — служанка-негритянка. Это единственная часть, написанная от третьего лица, объективно.
-
Прозрачный, почти библейский язык: После хаоса трех первых частей четвертая часть читается как молитва. Здесь Фолкнер дает читателю передышку и, наконец, проясняет факты.
-
Смысл: Дилси — это центр тяжести романа. Она не распадается, потому что у нее есть вера и работа. Ее язык прост, потому что она цельна. Она единственная, кто видит всю трагедию семьи со стороны и продолжает жить.
3. Почему форма неотделима от содержания?
Фолкнер мог бы написать роман о распаде южной аристократии обычным языком. Но гениальность его в том, что он понял: распад сознания нельзя описать, его можно только явить.
-
Бенджи не понимает, что его сестра ушла. Мы тоже не понимаем этого до середины книги. Мы учимся понимать его мир так же медленно и мучительно, как он сам.
-
Квентин не может вырваться из прошлого. Мы тоже не можем вырваться из его синтаксиса.
-
Мы чувствуем удушье Квентина, мы чувствуем сенсорный хаос Бенджи.
Фолкнер создал грамматику боли. Он доказал, что литература способна передавать не только мысли, но и структуру психического заболевания, структуру травмы. Как и Гоголь с Джойсом, он разрушил стену между формой и содержанием, заставив синтаксис работать на пределе своих возможностей.